«ВРЕМЕНА ГОДА» ПИТЕРА БРЕЙГЕЛЯ
Творчество Питера Брейгеля Старшего (1525—1569) — наивысшее выражение нидерландского Ренессанса. Именно гений Брейгеля поднял живопись Нидерландов на недостижимую высоту.
Как и всякий подлинный живописец, Брейгель вкладывал в свои творения глубокий философский смысл. Направленные против жестокости и несправедливости, его работы донесли до нас острую боль их создателя, тревогу за судьбы родины и мира, народа и человечества. Но эта боль соединялась с неиссякаемой верой в совершенство и достоинство личности человека, с мечтой об идеальном устройстве мира на основах гармонии, разума, света и чистоты.
Мы не можем знать всего, что довелось создать Брейгелю — художнику величайшего трудолюбия и великолепного мастерства». Любая его картина, любой рисунок, дошедшие до нас, — бесценный дар. Но и среди этих шедевров есть такие, в которых мастер выразил себя особенно полно. В их ряду — цикл картин, известных теперь под общим названием «Времена года».
Мир, в котором жил Питер Брейгель, не знал покоя. Более полувека его родиной, его Нидерландами, правили Габсбурги — сначала император Карл V, теперь король Испании Филипп И. Ересь и вольнодумство, все, что казалось опасным монаршей власти, преследовались с чудовищной и непреклонной жестокостью. За доносы платили щедро. В Антверпене, Брюсселе, Генте, в других больших и маленьких городах творили расправу суды и палачи инквизиции. Приговоры мало отличались друг от друга: плаха, костер; женщин заживо закапывали в землю.
Жители гордых и богатых нидерландских городов были задавлены налогами, унижены постоянным страхом, растущим бесправием. Дым от костров инквизиции стлался по улицам, люди боялись доверять друг другу, с тревогой ожидали завтрашний день, с тоской вспоминали вчерашний.
Тогда Нидерланды не были еще единым государством. Однако общая судьба и общие страдания сближали жителей Фландрии, Эно, Брабанта, Лимбурга и других небольших провинций, что издавна назывались Нидерландами — Низкими землями. А Брейгель жил и в Антверпене и в Брабанте, прошел через много городов и сел, и теперь уже никто не знает, какое место в Нидерландах почитал он своей родиной: ничто не было ему чужим в этом пасмурном краю, уже тогда прославленном в Европе редким трудолюбием своего народа, непокорным его нравом и умением стойко бороться с любыми испытаниями.
Когда Питер Брейгель писал свои «Времена года», казалось, силы и терпение людей были на исходе. Недавно Брюссель покинул кардинал Антуан Перрено де Гранвелла, чья изощренная жестокость представлялась главной причиной народных страданий. Но ничто, не изменилось с его отъездом. По-прежнему дымились костры, и пепел сожженных, как говорится в бессмертной книге о Тиле Уленшпигеле, стучал в сердца их сограждан.
А в жизни самого Брейгеля словно наступило некоторое успокоение. Художник женился, у него был годовалый сын. Недавно перебрался он из Антверпена в Брюссель — столицу Брабанта, да, в сущности, и всех Нидерландов, нарядный город, где был великолепный, почти королевский двор, где остро и беспокойно ощущалось движение политической жизни. Конечно, Брейгель не мог знать, что через два года в Брюссель войдут испанские войска безжалостного герцога Альбы, что прольется кровь благородных заступников народа — Эгмонта и Горна, и тысяч невинных, безвестных людей. Возможно, он, Брейгель, с горькой проницательностью смотревший на мир, предчувствовал, что лихие времена скоро сменятся еще более тяжкими. И постарался хоть ненадолго прикоснуться к какой-то новой для него грани жизни, за которой мерещилось не темное отчаяние, но устойчивые законы неторопливо и спокойно текущего бытия.
За свою еще не слишком долгую жизнь Брейгель написал множество картин, где мир был блистательно великолепен и одновременно страшен. На картинах его переливались густые, сияющие цвета; крошечные, тщательно прописанные детали сливались в величественно-стройное целое. Но эти удивительные краски, упругие, мастерски найденные линии изображали — и очень часто — уродливых, жалких людей, видения, подобные ночным кошмарам. Чудовищ, отвратительных, невероятных, кажущихся живыми, существующими реально.
Художник с юности видел жестокость, пытки, казни — все это не укладывалось в сознании; душа его была потрясена, а ум отказывался объяснить царящую несправедливость, понять, почему попираются доброта, простая человечность. И потрясение это рождало в картинах Брейгеля странный, будто вывернутый наизнанку мир, где жили отвратительные, наводящие ужас нелюди, явившиеся из самых мрачных народных сказаний. Борьба грозных социальных сил была неведома Брейгелю, но тревожное ее эхо оживало в написанных им фантасмагориях, где нечисть омерзительно и вместе с тем точно пародировала людскую жестокость. Где за адскими гримасами существ, созданных смятенной фантазией живописца, чудилось само людское горе, истекающее кровавыми слезами. Таков мир в знаменитейших картинах Брейгеля, написанных незадолго до «Времен года», — в «Триумфе смерти», «Безумной Грете», да и во многих других его произведениях.
У Брейгеля были и иные картины, где, казалось бы, ничего мрачного не происходило. Он писал сцены, на первый взгляд занимательные, даже забавные, но не было радости в этих работах. Только тревога, сухая насмешка. Люди казались жертвами собственных пороков и суетных страстей. Исключения были редки — художник воспринимал мир как юдоль горя, царство обмана, страданий нравственных и телесных. Только в природе, что виднелась в глубине его картин, оставались крупицы гармонии и покоя. Зрители находили в картинах мастера нечто созвучное собственным тревогам, собственному томительному беспокойству; согласие же линий и красок вносило чувство успокоения в мятущийся, обезумевший мир.
Но художник ощущал, вероятно, что не может искусство жить лишь отрицанием, горечью, болью. Он начинал задумываться о том, что есть и такое, перед чем бессильны произвол, лихолетье, даже суды и казни. Все равно остается радость любви, трудное счастье матерей, неизменна череда часов, дней, лет; все равно подымается по утрам солнце и дышит теплой влагой земля весной, ласточки проносятся над шпилем ратуши, распускаются цветы, зреет хлеб. Рано или поздно нехитрые эти истины открываются не просто уму, но сердцу художника. И тогда легче и глубже дышится, иной мерой измеряет мастер горести и радости бытия.
Нет, Брейгель не стал иным. Просто, видимо, настала потребность увидеть свою землю как целый мир, разглядеть за будничной жизнью земляков труды и дни человечества. «Сотри случайные черты — и ты увидишь: мир прекрасен. Познай, где свет, — поймешь, где тьма», — писал Александр Блок в одной из самых трагических своих поэм. Нечто подобное испытывал и Брейгель. Ему еще придется вернуться к горечи прежних картин. Но он должен был познать и показать гармонию, мудрость мира. Мира, без веры в который нельзя жить людям.
И Брейгель написал «Времена года».
Попутно заметим, что никому не ведомо, сколько в серии было работ. Здесь пойдет речь лишь о четырех картинах. Это «Сумрачный день», «Жатва», «Возвращение стад» и лучшая, удивительнейшая из них — «Охотники на снегу». Все они почти одного размера — полтора с небольшим метра в длину, все написаны маслом на дереве, как обычно работал Брейгель.
Важны не сами времена года, но что-то иное, несравненно более существенное: быть может, мучительное беспокойство природы, когда меняется ее сокровенная жизнь — ведь сколько смятения в картинах, связанных с весной и осенью, — в «Сумрачном дне» и в «Возвращении стад». Может быть, необъятность далей, тревожный и вольный простор — это есть в каждой картине. А возможно, и сосредоточенная, загадочная жизнь людей в огромном, распахнутом взгляду мире, жизнь, созвучная ритмам самой природы.
«Сумрачный день» и «Возвращение стад» — картины, посвященные времени перемен. На обеих — тяжелые тучи, гонимые с моря обычными во Фландрии или Брабанте студеными ветрами; голые ветви, сплетенные в нервный узор; далекие скалы на берегах широких, к горизонту уходящих рек. Холодный, неспокойный мир изображен во всех деталях до самого моря, которое угадывается в глубине.
На этих картинах жизнь еще полна тревоги: свистит ветер, волны раскачивают, захлестывают, топят даже могучие многопалубные суда («Сумрачный день»); спешат погонщики скота, и словно слышатся хриплое дыхание стада, грузные шаги по прелой весенней земле. А вдали, на берегу, зловещим напоминанием о тягостных временах стоят виселицы. Неизменная череда времен года, бескрайняя земля и труд людей напоминают о вечности: кисть художника стремится прикоснуться к этим спокойным непреходящим ценностям.
И хотя силы зла не дают забыть о себе, не они царят в этих картинах. Они не могут помешать увидеть то прекрасное, что несет с собой естественное и неутомимое движение жизни. Торжественные багрово-бурые оттенки приносят ощущение сокровенного праздника, возвращающейся к новой весне природы; ликующий ветер, чудится, сейчас разорвет облака, а буря — она далеко. И перед «Сумрачным днем» о ней забываешь, погружаясь в созерцание домов, деревьев, тяжелой, влажной, будто дышащей земли. И можно не думать о виселицах, глядя на «Возвращение стад», а наслаждаться суровой гармонией звучных темно-золотых, ржаво-коричневых тонов, ощущать угловатую грацию тяжелой поступи стада, прозрачно-льдистый воздух поздней осени.
Но полный, вожделенный покой наступает лишь в «Жатве». Далеко, насколько видит глаз, раскинулись пологие невысокие холмы; нечастое в Нидерландах солнце палит с дурманящей щедростью. Людьми владеет мерный ритм ничем не потревоженного труда или счастливая, валящая с ног усталость. Вода и хлеб, возвращая силы жнецам, обретают свой изначальный смысл. Мирное согласие царит на земле, отдающей взращенный хлеб. Но в огромном этом, теплом и беззаботном пейзаже люди все же написаны с почти прежней насмешливой горечью.
Брейгель будто не приемлет вполне им же изображенную гармонию между людьми и природой, он насторожен и недоверчив, хотя сам с несомненной пылкостью стремится создать исполненную мудрого покоя картину.
Только в «Охотниках на снегу» совершается наконец это таинство, когда художник без оговорок и иронии, без скорби и скепсиса принимает и воссоздает гармонию вселенной.
Именно вселенной. Нигде еще так не открывался простор земли, «планеты Земли», как сказали бы мы сейчас. Более того, сегодняшний зритель может по праву добавить, что в этой картине Брейгель обрел «космическое видение»: так грандиозен и бесконечен пейзаж, так бездонно холодное светлое небо, так искусно соединены художником сиюминутные заботы людей с величественным течением времени.
Все есть в этой картине: даль, которую не охватить взглядом, и близкие — как будто можно дотянуться рукой — шершавые стволы звонких от мороза деревьев; печальные, безлюдные скалы у самого горизонта и дома, излучающие покойное тепло. Торопливый шаг сосредоточенных охотников и беззаботные дети на льду; есть здесь стремительный полет синицы и неподвижная тяжесть словно осевших под снегом крыш. Синий блеск льда, глубокие следы в пушистом снегу, трогательный мостик, по которому идет женщина с охапкой хвороста, и кусты, узенькие улицы, речки, колокольня, рощи, башенки, крутые склоны и уютные дорожки между сугробами… Все это уменьшается к горизонту, но не кончается, тянется в бесконечность. Земля доверчиво и дружелюбно открывается взгляду. И покой, неведомый прежде яростной кисти Брейгеля, льется с картины в душу зрителя.
В истории живописи много зимних пейзажей. Но ни один из них не создает подобного впечатления вселенной, открытой взгляду и разуму. Здесь настало время сказать о том, что труднее всего объяснить словами: в чем же единственность, неповторимость живописи Брейгеля, почему именно его линии, его краски способны превратить будничный пейзаж в вещую картину, где оживает не просто земля Брабанта, а действительно сама вселенная.
Проще узнать руку Брейгеля, нежели объяснить, как узнают ее. Но смотрите — вот Брейгель рисует людей: очертания их фигур даны линиями упругими и напряженными, как стальные пружины. У каждой линии стремительный и горделивый путь, она словно вибрирует, сгибаясь, а выпрямляется с легкостью лука, у которого спущена тетива. И не только человеческие фигуры или силуэты деревьев, но даже просветы между ними имеют свои тщательно продуманные очертания, подобно тому, как в речи актера и паузы красноречивы. Вот Брейгель берет кисть — он и объем насыщает настойчивой густой материальностью, в его фигурах есть особая литая плотность, словно изображенным персонажам или предметам «тесно» в очертаниях, данных художником. Вот создается удивительный узор темных силуэтов людей и собак на фоне снега. В неподвижности навсегда остановленных в картине людей чудится никогда не прекращающееся движение. Уверенный шаг охотников к долине объединяет первый план с простором огромного пейзажа. А летящая на фоне дальних гор синица — она рядом с нами, быть может, даже ближе к нам, чем охотники. Мастерским этим приемом соединяется самое близкое с самым далеким, малое — с великим, сиюминутное — с вечным. И продуманная, головокружительная ритмика опушенных снегом древесных стволов и ветвей; как музыка выверенная мозаика заснеженных крыш, округлость кустов; упругие очертания гор так перекликаются с контурами фигур охотников. Единая «мелодия» линий и форм повторяется всюду, варьируется на разные лады, заставляя ощущать дальние горы и бег щенка, поступь охотников и лет птицы как части одного целого и неделимого мира — огромного, но нечужого, пусть незнакомого, но не внушающего тревоги.
А цвет — он звучит здесь с непривычной строгой умиротворенностью. Снег чуть золотист, строгие очертания сизо-голубых речек и прудов уверенно ведут вдаль. Во льду, точно приникая к заснеженной земле, отражается небо. Желтоватые ветки на снегу, кирпич и дерево домов вносят теплые оттенки в палитру зимы: у горизонта теплеют и небо и горы — тепло и холод сначала спорят, а затем сливаются на последнем плане, знаменуя наступившее согласие колорита. Все это ощущается в картине одновременно, сразу. И удивительно, что ошеломляющий общий эффект не мешает любоваться щемящетрогательными подробностями. Впрочем, нидерландские мастера издавна владели этим секретом.
Перед «Охотниками на снегу» можно поверить, что великий мастер хоть ненадолго отошел от мучительной веры в несправедливость жизни, от мысли о невнятности ее путей, или скорее, как думали в ту пору, рока. Только тот, кто изведал всю меру отчаяния, способен понять, что обыденное течение трудов и дней — уже счастье, что вселенная огромна, удивительна и сказочно интересна. Ибо вещи, явления в «Охотниках на снегу» обрели утерянный ими первоначальный и добрый смысл: греет, но не сжигает огонь; легко парят птицы — не воронье каркает над пепелищем; даль не пугает, а привлекает открытостью — земля не юдоль печали, а обжитой дом людей. Трудно отыскать в истории искусства другую картину, в которой планета Земля ощущалась бы как драгоценная обитель всего человечества и каждого человека.