Современнейший из художников
Плотно сбитая, кряжистая фигура, широкое крестьянское лицо с крупными чертами, хитроватый, слегка недоверчивый взгляд серо-голубых глаз. Таков был Абрам Ефимович Архипов, художник огромной живописной мощи. Всегда по-мужицки обстоятельный, степенный, немногословный.
Более полувека прожил в Москве, а горожанином так и не стал. На всю жизнь остался предан деревне (лишь неизменно носил костюм-тройку — дань городскому существованию). Восемь-девять месяцев в году, не менее двух раз в день преодолевал он вниз-вверх семь этажей большого дома без лифта, выстроенного для художников-преподавателей на Мясницкой, во дворе Училища живописи. Утренние занятия с учениками, вечерние занятия. Редкие выходы в гости или в театр. Завершение картин, начатых летом, в тесной квартире, где одна комната служила мастерской. И все мысли о новых работах, о трех-четырех летних месяцах, что проведет вдали от булыжных мостовых, городского шума и суеты.
Деревня с ее обитателями, такими близкими и понятными, с непритязательным бытом, тишиной и раздольем неудержимо тянула художника. Каждое лето отправлялся он либо в Поволжье, либо на Север, но чаще в родную Рязанскую губернию, исхоженную-изъезженную вдоль и поперек. Там он был по-настоящему свой. От природы необщительный, неразговорчивый, быстро находил контакт с деревенскими бабами и мужиками, никогда не отказывавшимися позировать. Не расставался с видавшими виды шкатулкой и этюдником. Писал с раннего утра, когда свет самый ясный, воздух прозрачный. В деревне ему легко работалось, легко дышалось.
В Москве же он был словно на все пуговицы застегнут. О себе рассказывать не любил. Новые знакомства заводил мало, неохотно. Картин своих, пока над ними трудился, старался никому не показывать, даже друзьям. Если решал, что полотно не удалось,— уничтожал.
«Абрам Ефимович Архипов до того самолюбив и щепетилен при показе своих работ, что до самого вернисажа щиты для его картин были пусты. Он ждал сумерек, когда художники уже разойдутся, и тогда, как вор, оглядываясь, как бы кто не видел, подходил и вешал картины. На вернисаж уже являлся под самый конец»,— вспоминал А. Рылов.
Глядя на этого внешне спокойного, ровного, казалось бы, уверенного в себе человека, нельзя было сказать, что он глубоко раним, так мучим сомнениями. Невозможно поверить, что именно этому тихому на вид художнику принадлежит солнечная феерия знаменитых «красных крестьянок» — галерея деревенских молодиц и баб, поражающих здоровой силой, весельем, задором, молодостью.
Самое же удивительное то, что столь яркие, жизнелюбивые полотна создал человек, которому перевалило за пятьдесят, а наиболее удачные из них: «Девушка с кувшином», «Крестьянка в зеленом фартуке» — написаны художником уже на седьмом десятке лет.
«Как свежи, как молоды эти работы, в чем секрет?» — восхищался и удивлялся художник М. Греков. «У него всё тайна, и его жизнь, и его процессы искусства»,— писал другой живописец.
Эти высказывания не случайны. Современников поражало кажущееся несоответствие, которое являл собой Абрам Ефимович. Если подытожить наблюдения, то получалось, что внешний облик никак не отражал сущности его натуры; скованность, почти робость характера не соответствовала широкой, свободной манере письма, а живописная техника не сочеталась со скромной деревенской тематикой картин; к тому же чем старше становился художник, тем явственнее «молодела» его живопись.
Взгляд со стороны легко констатировал подобные несовпадения и даже противоречия. Еще в начале века Александр Бенуа писал: «В своих произведениях Архипов обнаружил влечение к самым скромным и тихим сюжетам… Между тем исполнение этих картин в таком несоответствии с их внутренним содержанием, что от поэтического намерения автора остается весьма немного. Все эти тихие, спокойные, трогательные по своей «провинциальности» сценки исполнены с той же бравурой, с тем же шиком…»
Бенуа, считавший, что Архипов «шикарит по природе, а не в погоне за дешевым эффектом», что таков «характер его… неизменимого дарования», советовал художнику отказаться от деревенских тем. Но Абрам Ефимович не отказался. Он не был согласен с тем, что его картины теряют нечто поэтическое от соединения крестьянских сюжетов и «шикарного», свободного письма. Напротив, жизненная сила, таящаяся в деревенском народе, по мнению художника, требовала для воплощения сильной, широкой живописи. Архипов был в этом уверен.
Он и деревне не изменил, и технику оставил прежней. Мажорные, написанные рельефным мазком «красные крестьянки», кажется, не имеют ничего общего со скромной тональной живописью передвижников, у которых Архипов учился. Однако это только кажется.
Конечно, разница между ранними картинами художника — первой половины 80-х годов XIX века — и «красными бабами», большинство из которых относится к советскому периоду творчества — 20-м годам,— действительно велика. Но ведь и временной разрыв между ними значителен. А какой же настоящий художник с течением времени не развивает свой талант, не достигает новых высот?
Архипов был подлинным мастером, талантливым, трудолюбивым. Постоянно совершенствуя технику, он никогда не поступался принципами искусства, оставался верен заветам учителей—В. Г. Перова и В. Д. Поленова.
Именно Перов помог определить выбор первоначальных тем, развил в юноше чуткость к происходящему, любовь к родине, людям труда. Пятнадцатилетний деревенский паренек, переступивший в 1877 году порог Училища живописи, ваяния и зодчества, с жадностью и интересом впитывал все,что давал ему и его товарищам Василий Григорьевич Перов -самая яркая фигура московской живописной школы 60—70-х годов.
Считая, как Перов и передвижники, высшим назначением творчества художника — гражданственность, следуя реалистическим традициям, Архипов, однако, не стремился к изображению драматических ситуаций. Его притягивали сюжеты обыденные, в которых он видел большое, общечеловеческое содержание. Обнаружилось и еще одно отличие — обостренный интерес к решению колористических задач.
Настоящее же рождение как живописца Архипов ощутил благо даря Василию Дмитриевичу Поленову. Именно ему обязана художественная молодежь 80-х годов XIX века увлеченностью цветом, световыми эффектами. Мажорная, пленэрная живопись архииовских полотен появилась прежде всего под влиянием Поленова.
Полотна этого периода восхитили современников на редкость натуральным воспроизведением прозрачного, теплого воздуха и солнечного света. Первая большая удача — картина «По реке Оке», незамедлительно купленная П. М. Третьяковым для галереи, вызвала бурю восторгов. «Это было своего рода откровением, вспоминала жена В. Д. Поленова,—яркость, солнечность красок поражали, казалось, что это сама природа поражала талантливость мастера. Мы бегали смотреть и наслаждаться; Архипов сразу определился и занял крепкое место среди художников».
Обычная жанровая сценка (крестьяне, переправляющиеся на лодке по реке) в сочетании с пейзажем, с правдиво переданной световоздушной средой зазвучала по-новому. Картина явила переход от темноватой живописи передвижников к более богатой по колориту пленэрной. И это было только начало.
Писали, что среди картин на передвижных выставках работы Архипова «казались французскими — так ярки краски, так беспечны и виртуозны мазки его кисти». Но Архипов тогда совсем не знал живописи импрессионистов.
Пользуясь советами Поленова, увлекаясь техникой широкого мазка скандинавского художника Андерса Цорна, экспериментируя и учась друг у друга, молодые живописцы — К. Коровин, М. Нестеров, И. Левитан, те, с кем вместе Архипов начинал путь в искусстве, развивали свое мастерство.
Знаменитые «Прачки» написаны длинным, свободно ложащимся мазком. Это позволяло передать не только текучесть формы, но и почти ощутимую сырую, влажную атмосферу.
Абрам Ефимович совершенствовал подобную технику и в северных этюдах. Тема избиралась все та же — деревня, только приморская, северная. Пейзажи, виртуозные по живописной манере, были красивы, рождали иллюзию непосредственности запечатленного момента.
В первом десятилетии XX века Архипов часто ездил на Север. Создал множество этюдов, в большинстве похожих друг на друга. В художественной среде заговорили о его некотором творческом однообразии, но талант Архипова не умер. Новым, блистательным взлетом явилась картина «Гости» 1914 года (вариант — «В гостях», 1915). Художник опять вернулся к жанровой живописи, к родной среднерусской деревне. Вновь выбрал обычную сценку из народного быта. Он сделал солнце одним из основных героев картины. Здесь, как нигде прежде, волшебный солнечный луч покорился художнику.
«Академик Архипов написал замечательную картину: изба, окно, солнце бьет в окно, сидят бабы, в окно виден русский пейзаж,— писал Константин Коровин, сам — волшебник кисти.— До сих пор я не видел ни в русской, ни в иностранной живописи ничего подобного. Нельзя рассказать, в чем дело. Замечательно переданы свет и деревня, как будто вы приехали к каким-то родным людям, и когда вы смотрите на картину, вы делаетесь молодой. Картина написана с удивительной энергией, с поразительным ритмом. Несомненно, что такой подъем говорит о возрождении, а Архипов старик и превосходительство. Я был удивлен и страшно обрадован».
«Гости» многим показались неожиданностью. Но для Архипова они были закономерным завершением долгой, сложной работы и одновременно преддверием серии знаменитых «крестьянок».
«Девушка в красном», «Молодая крестьянка в красном», «Женщина в красном», «Смеющаяся женщина в красном» — таковы названия полотен, писавшихся им со времени создания «Гостей» до конца жизни — 1930 года. Один список архиповских баб занял бы целые страницы. Его «красные крестьянки» источали спокойную уверенную силу людей земли и труда. Художник словно молодел, глядя на них, и заставлял молодеть других.
Особенно активизировал Архипов работу над портретами рязанских женщин после революции. Его волновал душевный настрой людей молодой Страны Советов, их энтузиазм, вера в завтрашний день. Художник, создавая галерею образов, выражающих эпоху, не всегда сосредоточивался на индивидуальных характеристиках. Нередко фигуры, костюмы, фон были условны, форма растекалась, объем превращался в декоративное пятно. Зато полюбившийся красный цвет — символ всего нового — победоносно горел под широкой, свободной кистью.
Некоторые считали, что Архипов поддался модным веяниям. Но эти упреки тонули среди восторженных отзывов. «Маститый Архипов блещет юностью, его краски сочны и победоносны»; «Можно ли не остановиться с радостным изумлением перед фейерверком Архипова?», «Архипов — современнейший из художников» —такими словами пестрели статьи 20-х годов.
А ведь художник не разрабатывал непосредственно революционных сюжетов. Его искусство не было «авангардным», как искусство футуристов или супрематистов.
Архипов был верен правде жизни. Именно по мастерской реалистической живописи включили его студенты в список кандидатов в руководители. По новым правилам их выбирали сами учащиеся всеобщим голосованием. Училище живописи переименовали в 1918 году во Вторые Свободные государственные художественные мастерские, и революционное студенчество настояло на том, чтобы они были организованы с учетом разных художественных течений. Кандидатами в руководители мастерской супрематистов выдвинули Казимира Малевича, футуристов — Василия Кандинского и Владимира Татлина.
Многие преподаватели опасались, что молодежь захочет заниматься исключительно авангардистской живописью, что именно за руководителей таких мастерских будет подано больше всего голосов. Но случилось обратное, непредвиденное. За Малевича проголосовало всего 4 человека, за Татлина — 8, а за Архипова было подано максимальное число голосов — 88. Он стоял в списке на первом месте.
Революционная художественная молодежь отдала предпочтение старому мастеру-реалисту. У него, обучавшего в свое время Кузьму Петрова-Водкина, Павла Кузнецова и многих других замечательных художников, хотели заниматься те, кому предстояло пропагандировать своим творчеством завоевания Великого Октября.
Почему же в столь горячее для страны время именно живопись Архипова привлекала наибольшее число молодых сердец? Объяснить это можно одним: талантливый художник сумел чутко уловить происходящее, обладал высочайшим профессиональным мастерством, искренне, творчески выразил себя и свое время. Потому с полным правом принял Архипов в 1927 году гордое звание— народный художник республики.