Пишу этюды-слушая природу
Далеко уехал за город, шел лесом, шел полем. Предо мной все больше открывалась ширь необозримых далей, среди которых разбросанно ютились, как в пазушках земных, селения. И легко дышалось под высоким просторным небом после мастерской с красками, холстами, подрамниками.
Лишь натужный гул самолета, оставляя в подкупольной сини белострельный след, напомнил городскую толчею, людную электричку. И опять мало-помалу начинаешь слышать кузнечика, возню птиц, гудение мошкары и басовитого одиночку шмеля. Природа обступает, придвигается, теснит — и в этой тесноте чувствуешь себя свободно.
— Здравствуй, поле! Здравствуй, лес!
Лес и поле отзываются, только надо быть чутким к природе, уметь смотреть и слушать.
А вокруг такая красота, что невольно теряешься, когда идешь искать место для этюда. То остановишься посреди луга, то сбежишь к речке, запавшей в диких зарослях ив и ольхи, сторожко склонившихся к воде. Малая птица в кустах выдает себя тем, что прыгает с ветки на ветку, другая скрытно « чек-чекает».
Глянешь на бегущие облака и решаешь: писать ли этюд при солнце или когда накатывает тучка, тогда освещение будет ровным, без контрастного света и тени. Мысленно перенося уголок природы на холст, стараешься представить: что и как должно получиться в этюде, одновременно косишь глазом на палитру и набираешь кисточек — готовый работать. Да и берешься писать этюд в том случае, когда увидел что-то по-своему, сохраняя первое впечатление от натуры.
Над бугром, куда заворачивает поле, всплывают кудрявые облака. На самом взгорье однобоко раскосматила густые ветви сосна, будто повиснув на облаках,— и кажется, вот-вот она двинется вместе с ними, но ни с места. Другой раз высматриваешь пейзаж в сосновом бору, где могучие бронзовые стволы напоминают античные колонны. И горлица воркует под куполом соснового храма. В ее органное воркование вплетаются трели пташек, занявших разные этажи леса. Как вдруг ни с того ни с сего словно ударит в набат ворона и, оглашенно каркая, начнет созывать сородичей — сверху им видно человека с белым зонтом. Стая кружит, и мне их тревога понятна: нарушил лесной покой. Но, присмотревшись, воронье замолкает; рассевшись по вершинам, они наблюдают, пока я корплю над этюдом, а затем дружно и шумно провожают из бора.
Долгие дни полнились теплом, ливневыми набегами, ветреным колыханием трав. Луга затопило буйной и сочной купальницей, в лесах укрылись медуницы, поляны иван-да-марьи — повсюду желтое, розовое, синее, алое.
Лето — красное! Писать его всем жаром души, спокойного творчества быть не может.
Жаворонки уже поумерили свои концерты. Взовьются лишь с короткими куплетами и тут же падают в борозды. Повсюду птичья суета, галочье беспокойство, грачиное орканье, скворчиная поспешность — пернатые обзавелись семьями. Они с нами рядом и вокруг. Когда пишешь этюд, то, слушая природу, стараешься понять: о чем же поют в гнездовое время птицы? Ведь иная, спрятавшись где-то поблизости, не унимается: «Трюи-лели-лель!» — наговаривает. И песня у нее да и у всякой птахи: «Здесь занято — здесь мой дом!»
Природа не оставляет в покое: этюдный материал приходится собирать постоянно, обращаясь к местам заветным. Всего дороже мне умеренная краса России, предгорья Урала, пейзажи Прикамья — родной край.
…Безлюдно и тихо в деревне сенокосной порой. Промелькнет ласточка, оставив в воздухе щебечущий росчерк, сделает круг — и снова мелькнет белой грудкой.
Какая-нибудь бабка угостит квасом либо вынесет кринку молока со свежим каравашком. Подберутся соседки, спросят, кто таков, откуда. Побеседуем, обсудим погоду: сенокосу всякий дождик помеха.
Летом одна пора сменяет и торопит другую: луга заштрихованы рядочками скошенных трав. А на некошеном цветов-то, цветов! Так и стараются перекричать друг дружку. Не голосом — красками. Каждый цветок заявляет о себе и зовет: «Летите ко мне — возьмите меня» — пчелы, шмели, бабочки спешат и старательно работают, опудриваясь пыльцой на благо природе.
Сельское утро начинается раным-ранешенько, и художнику спать да нежиться грешно. Я слышу: хозяйка доит корову, на конек сеновала, где я сплю, усаживаются сороки и начинается меж ними трескучая перепалка. В раскрытую дверцу видно мне, как в ветвях липы завозилась ворона: привстала, потянула одно и другое крыло, развертывая веером, отряхнулась, сбрасывая дремоту. Воробей подал голос и тут же стремглав полетел над огородами, неуклюже вихляя.
На этюды я вышел с восходом солнца. В это же время в доме кузнеца стукнули ворота. И вижу: Василий Егорович идет луговой тропинкой, ноги длинные, оттого, кажется мне, шагает он журавлиной походкой. Кузница на отшибе. Крышу ее облепил табунок скворчиных выводков. Когда Василий Егорович приблизился к двери, скворцы шумно снялись и улетели в поля, где колхозники дружно копнили и сметывали стога, будто складывали душистое, зеленое поле в копилку.
Наступили такие дни, казалось, что все куда-то летит. Летят зонтики-пушинки, летит пух с перезревших тополиных сережек, летят мошки, летят птицы, летят облака…
Молодой грачонок выбрался из гнезда и тоже собирается лететь. Заглядывает под свое черное брюшко, топчется на ветке: боится, как видно. Да коли вылез, переступил порог, надо лететь. И-и, была не была, сорвался с ветки.
А детеныш малой птицы в кустах казался вовсе беспомощным. На тоненьком клюве его сверкала росная капелька, и он, бестолковый, даже не в силах был стряхнуть ее. Однако, заслышав призывный крик из чащи, нацеливался лететь туда же: зов родителей придавал ему силы. Таких птенцов называют слетышами: из гнезда слетел, а от родителей не отстал еще.
Под липой шишек набросано! Ну и чудеса, но я уже знаю: где-то на дереве кузница дятла. И в ней, в обыкновенной расщеп инке, шишка оставлена — это дятел обработал ее, добыл семена и улетел за новой. Можно затаиться с альбомом, дождаться хозяина, понаблюдать и порисовать его.
Нет-нет да и разглядишь в лесу оранжевый пятачок — это молоденькая волнушка: пришла пора грибной охоты. И сыроежку я тоже не бракую: «Пусть слабенькая синявочка, а все грибнику прибавочка».
Художнику все интересно, и счастлив тот, кто наблюдателен, кто сохранит детскую привязанность: достать луну, потрогать радугу, дойти до края земли, а горизонт все отодвигается, увлекая в дали дальние. И снова будешь возвращаться к открытиям малых радостей…